Подчеркни слова которые соответствуют схеме самовары мясорубка


Меловой крест Форма: Роман Жанр: Ироническая проза Объём: 652466 знаков с пробелами Раздел: "Все произведения" Расскажите друзьям и подписчикам! Вионор Меретуков МЕЛОВОЙ КРЕСТ роман Счастье благотворно для тела, но только горе развивает способность духа. Часть I Глава 1 — Внимание, внимание! Три часа… — Три часа ночи, балбес окаянный! Уж не Новогодняя ли? Не ругайся, Серж, все равно тебе не уснуть. Тут, старик, со мной такое приключилось! Я обязан тебе срочно все рассказать. Говорят, без дураков жизнь была бы скучна. Сейчас он опять позвонит. Алекс и трезвый-то упрям как осел, а уж как выпьет. Через час позвонили в дверь. Я лежал на спине и, уставившись в потолок, размышлял. Интересно, по какому принципу я подбирал друзей? Так где же я все-таки их подбирал? Мои родители говорили, что, вероятно, — на свалке. То же самое обо мне, убежден, говорили родители моих друзей. Звонок дребезжал не переставая. К нему добавились тяжелые удары ногами в дверь. Алекс давно мечтал привинтить к каблукам металлические набойки, именуемые в просторечии подковками. Сейчас на лестничную клетку вылетят соседи. Вот было бы здорово! Алекс, наверняка, с похмелюги, и отсидка ему обеспечена. И хотя меня увлекает мысль о скандале, я все же решаю проявить сдержанное милосердие. Я встаю, потягиваюсь, без излишней горячности облачаюсь в махровый халат, — презент одной моей весьма ветреной, но очень хорошенькой и очень щедрой подруги, — вбиваю ноги в шлепанцы и шарк-шарк к двери. С приклеенной улыбкой сатира на мятом лице вырождающегося патриция. Некоторое время я стою перед своим другом в раздумье. Да, мои родители, скорее всего, были правы. Алекс выглядит так, точно его несколько часов продержали в мусоровозе. Грязный красный блейзер — утеха новых русских первой волны — косо сидит на сердито приподнятых полных плечах. Картину внешнего и внутреннего разгрома дополняет съехавший набок голубой галстук с отчетливыми следами чьих-то жирных пальцев. И дыбом стоящие волосы, будто в голову Алекса только что угодила шальная молния. Вся эта красота, пьяно раскачиваясь, медленно трогается с места и проплывает мимо меня в гостиную. Я закрываю входную дверь и, тяжело вздохнув, следую за нежданным гостем. Из внутреннего кармана пиджака Алекс извлекает початую бутылку водки и с надменным видом устанавливает ее на журнальном столике. Потом осторожно опускается в кресло, складывает руки на животе и обращает на меня свои пронзительные сапфировые. Я иду на кухню. Приношу два стакана и сажусь напротив. В ответ я отрицательно мотаю головой. Он продолжает ныть: — Хоть какие-нибудь щи! Здесь я должен остановиться и дать необходимые пояснения. С Алексом мы знакомы не один десяток лет. Но не думаю, что он алкоголик. На мой искушенный взгляд, алкоголиков отличает особая манера поведения. Например, они предпочитают сидеть, закинув ногу на ногу, и курить, небрежно слишком небрежно! При этом они с задумчивым видом стряхивают пепел вам на ковер. В общем, изображают из себя публичных мега-звезд, утомленных безмерными восторгами толпы. Иногда у них вид не понятых и не признанных нашим испорченным веком гениев. В неудачах они винят всех, только не. Вы скажете, ну и что? Подобным образом ведут себя и многие не-алкоголики. Но внимательный взгляд заметит в действиях слишком часто выпивающего человека нарочитость и несвободу. В его поведении свободы и раскованности — хоть отбавляй. Он никогда не признается, что вчера упился до безумия и спал в сортире, свесив голову в унитаз, и вылизывал высунутым, как у удавленника, языком собственную мочу. У Алекса же чувство стыда напрочь отсутствует. Он поведает вам о себе столько, что вы будете переваривать рассказанное не одну неделю, задавая себе вопрос, зачем он вам все это рассказал. Так что, уверен, Алекс не алкоголик. Впрочем, его бывшая жена, роль которой непродолжительное время исполняла некая полусумасшедшая кто еще пойдет за Алекса? За что и была наказана бракоразводным процессом, который был увенчан шумным празднеством наподобие свадьбы наоборот. Разумеется, с активным участием обоих разведенных супругов. Кстати, я был единственный, кто отговаривал его от развода. Все равно ему лучше не найти. Какая девушка отважится связать свою жизнь с человеком, который приходит домой не чаще одного раза в неделю, да и то, как правило, не на своих ногах? Разве что такая же ненормальная, как его бывшая жена. Алекса, как сказали бы любители красивостей, вечно обуревают идеи. И эти идеи мешают ему спокойно наслаждаться жизнью исправно, просто и без затей, нарезаться водкой по пятницам и субботам. Потому что именно по этим дням они, идеи, его и обуревают. По субботам и пятницам он, конечно, пьет, но, помимо этого, оседлав какую-нибудь легкокрылую мысль, он воспламеняется, воодушевляется и становится неуправляемым и опасным. Причем, в основном для самого. Я припоминаю, что сегодня пятница. Вернее, ночь с пятницы на субботу. Я опять иду на кухню. Приношу стакан с водой. Алекс, стуча зубами по стеклу и шумно втягивая носом воздух, медленно пьет. При этом он, подавляя судороги, сосредоточенно смотрит прямо перед. Левая рука его, с вытянутым указательным пальцем, с каждым глотком мелкими рывками поднимается выше и выше. Сейчас Алекс напоминает мне командира артиллерийского орудия перед выстрелом, который вот-вот истошным голосом гаркнет: «Пли! Почему меня всегда все обманывают?! Тебе что, трудно было дать кипяченой? Я бросаю взгляд на часы. Алекс устало опускается в кресло. Короче, был я в гостях. Очень милые люди, такие, знаешь, без предрассудков. Познакомились в баре ВТО. Потом зашли в ресторан. Ну, в общем, всё как обычно. Салатик, семужка, водочка смирновская. Это еще днем. Я им так понравился. Из путаного полубреда Алекса я понял, что после ресторана он со своими новыми знакомыми на такси покатил куда-то в Медведково. Он решительно не помнил. Словом, почти высший свет. В его рассказе даже мелькали какие-то прекрасные дамы в вечерних туалетах с веерами и в шляпках с павлиньими перьями. И блестящие мужчины, облаченные в белоснежные манишки и смокинги. Гостями произносились бесчисленные тосты и пламенные речи, из которых Алекс уяснил для себя, что попал на юбилей хозяина квартиры. Ему показалось, какого-то преуспевающего экстрасенса или автора детективов. Несмотря на вкрапленные в рассказ веера и смокинги, я Алексу верю. Постоянно с ним происходят какие-то необыкновенные истории. На этой вечеринке Алекс, разумеется, надрался, как свинья. Дальше — кромешная тьма. Вернее, около огромной лужи на асфальте. Лежу я на брюхе перед этой самой чертовой лужей, а она, лужа, как раз у самого моего рта. И первая мысль у меня была, что я ночью пил из этой лужи или я так аккуратно упал, что растянулся в миллиметре от воды. Стал я себя осматривать. Ну, конечно, весь в грязи, ботинка одного нет. Моя правая рука намертво сжимала ручку подарочной корзины с цветами, фруктами и бутылкой коньяка. Я давай бить себя по карманам. Слава богу, деньги и документы на месте. И тут — о, счастье! Приободрился я и возликовал. Деньги и документы при. Немного почиститься, опохмелиться, и можно опять в гости! Понимаешь, местность была абсолютно незнакомая. С одной стороны какие-то амбары и пустырь. С другой — река такой охренительной ширины, что. Не у кого спросить, где. Больше всего меня ошарашила река. Я даже глаза стал протирать. Противоположного берега почти не. Это была явно не Москва-река. Что я, Москву-реку не знаю? В общем, место совершенно таинственное. Да, забыл сказать, там еще железнодорожный мост был. Ну, я и сунулся к этому мосту. Думаю, перейду мост, найду людей. Только я, значит, стал надвигаться на этот мост, иду, несу эту идиотскую корзину, как сверху крик: «Стой, стрелять буду! » От неожиданности я едва не обделался! Наверху, на мосту, солдат с винтовкой. Хотел я, было, его расспросить, где я и что это за река. Только я рот раскрыл, чтобы, значит, спокойно рассказать ему, как оказался на этом долбаном пустыре, что вчера был в ресторане, что потом поехал в гости к новым друзьям, как этот придурок опять заорал свое «Стой, стрелять буду! » Винтовкой, сука, грозит! Ну, я во все лопатки ка-а-ак чесанул от него. И если бы не такси, этот болван меня бы меня пристрелил! А тот как покатится со смеху, ссскотина. Во, брат, какие еще закоулочки в столице водятся, — он помолчал. Шире Днепра, честное слово! Как Миссисипи во время паводка. Алекс выпивает свою водку и надолго замолкает. Знаю я его штучки. Сидели мы как-то с ним в ресторане. Я «купился» на схожий прием, отвлекся, а он тем временем украл с моей тарелки котлету по-киевски. Когда он жевал ее, положа целиком в свою пасть и целясь куриной костью, торчавшей из этой пасти, мне в глаз, победоносные слезы радости текли по его раздутым, как у тромбониста, щекам. Я медленно поднимаю. То, что предстает моему взору, не может не удивить. Идя по жизни, человек оставляет следы что, хорош трюизм? Кто побольше — в виде многотомных романов, шедевров зодчества, великих географических открытий, бессмертных опер, кто поменьше — вроде состоящего из долгов наследства, семейного альбома с фотографиями, костылей и облезлого барбоса. Бывает, от человека не остается ничего, кроме мокрого места или следов на песке. Согласитесь, последнее замечание столь тонко, что тянет на банальную сентенцию. Кстати, если приглядеться, все сентенции банальны. Итак, повторяю, шагая по жизни, человек оставляет следы. Это могут быть следы в душах других людей. Или следы в памяти. Но следы на потолке!. Четкие, контрастные, черные — на беленом потолке от рифленых подошв и подкованных каблуков грубых мужских башмаков. Навскидку — сорок пятого номера. Кстати, насколько я помню, это размер ступней Алекса. Значит, напрягаю я воображение, пока я ходил на кухню, Алекс без спроса шлялся по потолку. Ты что, в них ночевал на асфальте у лужи? Как ни был я поражен, мне вдруг подумалось, как этот рафинированный, утонченный, несмотря на все свои странности, эстет может носить их вместе с — пусть помятым, пусть чрезмерно красным! Он доверительно приблизил ко мне свое длинное интеллигентное лицо: — Во мне открылись таинственные способности! Ты думаешь, почему я тебе рассказал про корзину, декольтированных баб на юбилее и мост с солдатом? Мне надо собраться с духом. Я наполнил его стакан. Пришлось налить и. Алекс, с набожным видом держа стакан в вытянутой руке, торжественно произнес: — Когда я в панике улепетывал от этого человека с ружьем, мои ноги оторвались от асфальта, и я полетел. Правда, летел я совсем-совсем низко, может, в полуметре от земли. Мне показалось, что это сон! Знаешь, бывало в детстве. В общем, я пролетел несколько десятков метров и приземлился, когда из-за поворота показалось такси. Потом, уже дома, проверил. Надо только очень сильно напрячься. Пусть — с ума. Но теперь я могу летать! И потом, что, сумасшедшим летать запрещается? Я ж говорю, надо сильно-сильно напрячься. Я и сам знаю. И действительно, Алекс, хоть и был под мухой, не походил на умалишенного. Я осторожно спросил его: — А в роду у вас?. Насколько я знаю, все, кроме меня, были вполне приличными и добропорядочными людьми. А пьющих так вообще не. И никто не летал! Если у меня будут потомки, то они смогут через какое-то время сказать, что их пращур основал новую династию Энгельгардтов — династию художников, пропойц, летунов и бабник. Что ты на меня уставился, дурак проклятый, не видишь, что у меня опять начинается?. Когда я вернулся в комнату, Алекса и след простыл. Я бросился к распахнутому окну. Над просыпавшейся Москвой в предутреннем небе бушевали редкие для этих широт северные краски. Угрожающий, режущий душу пурпур, облитый золотом еще далекого и не видимого солнца, взламывал тупыми толстыми стрелами темную синь похожего на покойное вечернее море поднебесья. На какое-то время я забыл о друге и залюбовался рассветом. Прелесть безумной палитры заставила заныть от ревнивой зависти мое сердце. Сердце малоприметного и непризнанного московского художника. Задрав голову, я увидел, как на немыслимой высоте на юг медленно плывет по небосклону клин не известных науке или мне?! Птичий клин, несмотря на слегка комичный вид, наводил на мысль о вечном покое и голубом беспредельном просторе. Я лег грудью на подоконник и посмотрел. Дворник дядя Федя, свирепо что-то напевая, заметал в угол двора кучу бумажного мусора. Он работал метлой с виртуозной небрежностью. И без видимых усилий. Вряд ли почтенному санитару двора, даже отдавая должное его высокому профессионализму, удалось бы столь небрежно и без видимых усилий замести в угол останки грузного Алекса. Я опять воззрился в высоту. Клин отъевшихся птиц заметно переместился влево. Я прищурился, обостряя зрение, надеясь увидеть примазавшегося к птицам Алекса, но никакого Алекса, естественно, не. Да и зачем ему лететь на юг? Да еще на такой высоте?. И опять меня поразила красота предутреннего неба. Восторженно поохав, я приступил к поискам. Как бы обнимая схваченную бархатом даму, округлив руки, ощупал тяжелые портьеры. Пав на колена, заглянул под диван. Смотреть на потолок я суеверно опасался. А был ли вообще Алекс? Может, мне все привиделось? А как же тогда водка на столе? У меня в ушах еще переливался отзвук этой отвратительной икоты. Господи, что за икота! Не икота, а прямо-таки какой-то минимизированный ослиный рев. В растерянности я потер холодными пальцами виски. Всю жизнь ждешь чуда, а когда оно является, не знаешь, что с ним делать. Я резко вскинул. Четкие, будто нарисованные, следы от солдатских ботинок Алекса были на месте. Было видно, что обладатель ботинок сорок пятого размера прошелся по потолку без напряжения — легким прогулочным шагом. Так бонвиваны прежних столетий, держа в руках изящные тросточки, фланировали по бульварам и набережным, высматривая легкомысленных блондинок — из числа ищущих приключений белошвеек, или неприступных шатенок — молодых красоток, которые изредка выпархивали из-под бдительного ока пожилых мужей, дабы невинно пострелять глазками в усатых победительных красавцев, ошибочно принимая их, охотников, за дичь. Алекса можно назвать бонвиваном. У него было немало женщин. Можно представить себе его и на парижской набережной, и на бульварах, душным августовским вечером охотящимся за шлюхами. Можно представить себе, что при этом он изящно поигрывает черной лакированной тростью. Но, спрашивается, зачем он с этой воображаемой тростью забрался на потолок?! Гулял бы уж себе по набережной. Так нет же, этот олух полез на потолок! Да еще в грубых солдатских ботинках! Без спроса гуляет по квартире! И еще вверх ногами!! Я бережно слил водку из стаканов в бутылку. Обнаружил, что в водке плавали хлебные крошки. Где Алекс взял эту водку?. Потом отнес стаканы и бутылку на кухню. С мылом, до ласкающего слух скрипа. Вытер их вафельным полотенцем. Бутылку поставил в холодильник на полку рядом с засохшим, поднявшим края — как бы сдающимся в плен — ломтиком костромского сыра и черным сухариком — всей той закуской, что на сегодня имелась в доме и которую сумел утаить от нежданного гостя. Не знаю, зачем я так подробно описываю содержимое холодильника. Может, из-за пораженного страхом сыра и взывающего к состраданию сухаря, которым место не в доме зажиточного ремесленника, малюющего портреты современников, а в котомке убогого странника, — но хочу заметить, что безотрадно нищенский вид холодильника вовсе не свидетельствует о бедности хозяина. Скорее, это описание — попытка осветить некоторые стороны моего характера, представляющего порой загадку даже для меня. Со времени визита Алекса прошла неделя. О реальности происшедшего в ту ночь могли бы напоминать следы на потолке, если бы их не замазал белилами дядя Федя, которого я в качестве маляра нанял за литр хлебного вина и сырок «Дружба». Видавший виды дворник без лишних расспросов справился с работой менее чем за час, сказав, впрочем, на прощание: — Андреич! Ты бы познакомил меня с этим. Вся неделя под завязку была занята заказами. Вернее, приведением работ до товарного блеска. Все работы — портреты — были сданы заказчикам в срок. Деньги получены, и теперь я был настолько богат, что мог позволить себе не только сутками просиживать, беспрерывно обедая, в «Славянском базаре», но и кое-что посерьезней, вроде покупки подержанного «Ягуара» или приобретения десятка годичных абонементов в ложу Большого театра. Воспоминания о ночном визите почти выветрились из головы. Я давно подумывал об отдыхе. Хорошо бы махнуть куда-нибудь на волю, за границу. Праздно пошататься по Елисейским полям, давя каблуками каштаны. Хотя там, кажется, платаны?. Посидеть в кафе напротив Мулен Руж, потягивая пахнущий клопами коньяк, или, развалившись на скамейке, предаться светлой грусти перед фонтаном в Люксембургском саду. Что может быть лучше? Да и душе не мешало бы размяться. Она любит волю, душа-то. Уставший от работы, которая принесла мне награду в виде щедрого денежного снегопада, я, вытянув ноги, со стаканом виски в руке, сидел в своем любимом кресле напротив окна. Снисходительно посматривая на облака, резво и весело плывущие в высоком летнем небе, я мысленно нанизывал их, как колечки сигаретного дыма, на шпиль возникающей в воображении Эйфелевой башни и с меланхоличной улыбкой предавался вполне реальным мечтам о поездке в чужедальние края. Как хорош вечерний отдых! Особенно, если он заслужен в успешной борьбе с совестью. Малевать портреты ради денег начали задолго до. И великие грешили и кривили душой. Знали бы вы, как это мерзостно. Я приложил стакан к щеке. Нежнейшее шипение таявших кубиков льда — вот что я услышал с восторгом и тихой радостью. Я наслаждался покоем и упивался своим предательством. Этот пахнущий дымом божественный напиток куплен на деньги, бесчестно заработанные кропотливым трудом ремесленника, носившего когда-то звание художника. Есть сладострастное упоение в самоуничижении. Особенно хорошо предаваться этому чувству, когда карман туго набит хрустящими бумажками и презренным металлом. А мыслям как просторно!. Думаешь о том, что в твоих силах все изменить и приступить к созданию шедевра. До чего же хорош вечерний отдых!. Я удовлетворенно вздыхаю и делаю микроскопический глоток. Виски омывает гортань и нежным, ласковым ручейком устремляется по пищеводу в желудок. Продажная душа предателя бесстыдно наслаждалась овеществленными результатами измены. Но ничто не вечно под луной. Покой и полусонное течение приятных мыслей были нарушены бесцеремонным вторжением на подведомственную мне территорию еще одного моего старинного приятеля — Юрия Короля. Юра — или Юрок, как звали его близкие друзья, в своей жизни переменил профессий больше, чем известный частой сменой мест работы дядя Хем, но, в отличие от великого писателя, больших побед за собой не числил. Хотя Юрок успел побывать и официантом, и автогонщиком, и коммивояжером, и корреспондентом АПН, и сборщиком кедровых орешков, и приживалом у знаменитой певицы, и медбратом в Боткинской больнице, и разносчиком пиццы, и ударником коммунистического труда, и ударником у Стаса Намина, и военным переводчиком в Анголе, и билетером в театре, и профессиональным игроком на бильярде, и водителем такси, и даже, на короткое время, внебрачным сыном академика Сахарова. Еще в молодости Юрок предусмотрительно обзавелся дипломом об окончании чего-то гуманитарного. В настоящее время он целыми днями просиживал штаны в одной из музыкальных студий Останкина, куда пролез благодаря своей невероятной общительности, и где занимал место то ли внештатного режиссера, то ли серого менеджера. О своих многочисленных приключениях, о незабываемых встречах с замечательными людьми, которые все, как один, были его самыми близкими друзьями, он любил вести многозначительные и пространные беседы с хорошенькими и легковерными девицами, регулярно прискакивавшими в столицу из российской глубинки в поисках дешевого счастья. Что правда в его рассказах, а что самая беззастенчивая ложь, уже не знал и сам Юрок. Это, впрочем, не мешало ему одерживать победы над провинциальными потаскушками даже тогда, когда его оплешивевшая голова засияла так же ослепительно, как и те костяные шары, которые он не без успеха гонял когда-то в знаменитой бильярдной парка культуры и отдыха имени Алексея Максимовича Горького. Юрок всегда любил ставить перед собой высокие цели, но каждый раз что-то останавливало его на стадии постановки этих целей. И этих целей добивался кто-то. А он находил утешение в беседах со. Причем говорил обычно он, а я, светски подкатывая глаза, делал вид, что внимательно его слушаю, пассивно подготавливая его тем самым к разговорам с более доверчивыми и покладистыми собеседниками вернее, собеседницами. Иногда, когда ему бывало лень услаждать мой слух пространными рассуждениями на отвлеченные темы, он замолкал, и мы надолго погружались в глубокомысленное молчание и могли сидеть так часами, заботливо подливая друг другу вина и одаривая друг друга взглядами, полными любви и обожания. Юрок нагрянул ко мне ровно в шесть вечера. Говорю нагрянул, потому что иначе его ознаменовавшееся невероятным шумом, визгом и грохотом вторжение назвать. Юрка сопровождали растерянный шофер такси, нагруженный пакетами с вином и снедью, и некая длинноногая девица потасканного вида, впрочем, весьма смазливая. Девица первым делом без разрешения обследовала квартиру, не забыв освидетельствовать спальню, где, хулигански посвистывая, простояла довольно долго, с радостным изумлением рассматривая покрытую огненно-красным покрывалом старинную двуспальную кровать — предмет моей давней, нескрываемой гордости. Юрок, сделав суровое лицо, отобрал у опешившего таксиста пакеты, сунул ему в руку несколько скомканных бумажек и выставил за дверь. Потом стремительно вернулся и, повизгивая и суча ногами от нетерпения, принялся разрывать пакеты своими толстыми пальцами, норовя делать все сразу, ничего не упуская. Казалось, что их, Юрков. Или Юрок — один, а рук у него, как индийского божества Шивы или Кришны? Угомонился мой друг лишь тогда, когда произвел в квартире полный разгром. Консервные банки, бутылки шампанского и водки, завернутые в газету? Судя по всему, этот сумасброд решил поселиться у меня навсегда, с легкой тревогой подумал. Удовлетворенный, он уселся в моем кресле. С моим стаканом в руке. И плавно поводя рукой с зажатым в ней стаканом у меня перед носом, Юрок устремил на меня взгляд такой абсолютной безмятежности и такой ослепительной, прямо-таки неземной, голубизны, что я невольно зажмурился, представив в воображении почему-то берег дальний и синь бездонную небес. Зва-а-лась она Унди-и-на, — пропел он на знаменитый мотив. Подойди, подойди, этот скорбно молчащий тип не опасен. Длинноногая протянула вялую ладонь и бросила на меня быстрый взгляд. В ее распутных глазах закатно переливалось пламя огромного красного покрывала на кровати в моей спальне. Мы поняли друг друга без слов. Когда Юрок нажрется и уснет. Юрок поперхнулся и чуть не выронил стакан из рук. Ундина посмотрела на меня с восхищением. С продюсером я договорился. Так и рвется в бой. Готова обслужить хоть хор Александрова. Только дай ей покрасоваться на телеэкране. Такие экземпляры остались теперь только на периферии, — произнес он с видом знатока. Даже не знаю, есть ли такой город. Не век же питаться всухомятку. Да, да, уверен, это будет восхитительно! Он, чмокнув, поцеловал кончики пальцев. Для него, не умеющего делать на кухне ничего, кроме варки яиц вкрутую, девица, научившаяся жарить колбасу, находилась на недосягаемой кулинарной вершине. Как человек не одно десятилетие поживший в этой квартире, я хорошо знаю, что в ней происходит. Мне не надо идти на кухню, чтобы убедиться, что кто-то открыл дверцу шкафа, вынул сковородку и включил плиту. Она, конечно, страшная дура, но дело свое знает. Скажу тебе по секрету, она умеет. Но так, как она, не умеет никто! Она их передвигает на расстоянии! Особенно в последнее время. Вот и Алекс… — Что Алекс?. Я бы и сам улетел. Прошло немного времени и в столовую с подносом, на котором в скворчащей сковороде возлежала исходила ароматами чеснока, поджаренного сала и специй, здоровенная, как анаконда, колбасища, вплыла, плавно приседая, раскрасневшаяся Ундина. Надо ли говорить, что ее появление было встречено громкими криками одобрения и самого искреннего восторга. Вино, еда и женщина! Если ты, — похлопал он Ундину чуть пониже спины, — если ты поёшь так же хорошо, как жаришь колбасу, твое будущее обеспечено. И некоторое время молча жевали, смакуя необыкновенное блюдо — жареную на сковородке любительскую колбасу. Но Юрок подолгу молчать не умел. С трудом набирается полтысячи. У тебя сколько мужиков было? И, не дождавшись ответа, продолжил: — Наверняка, меньше, чем у меня баб. А теперь о главном. Моя жена, моя нынешняя жена, — уточнил он, — мне изменила. На очень милой и симпатичной женщине. Я к ней питаю самые нежные чувства. Так вот, она мне изменила. Я бы говорил об этом не без трепета и с известной долей душевного волнения, если бы не одно очень важное обстоятельство. Но об этом позже. Да, так вот, моя жена. Я ее, курву, застукал, так сказать, на месте преступления. В нашей семейной спальне! И что, ты думаешь, я сделал? Бог меня силушкой не обидел. Я выкинул из спальни негодяя, покусившегося на честь семьи, дав ему в назидание несколько раз по физиономии, потом вернулся с намерением проучить неверную жену. Она забилась под одеяло, боясь, что я ее убью. А я вместо этого разделся, забрался под одеяло и так ее трахнул, как никогда до. Что на меня нашло, не знаю! Я был, как бешеный лось во время гона. Знаешь, я просто ополоумел от желания, ты не представляешь, как это здорово трахать собственную женушку, которая только что трахалась с другим! Непередаваемое, адски острое ощущение! Мне это так понравилось, что я с тех пор стал сам поставлять мужиков своей жене, и не вижу в этом ничего предосудительного. Нельзя идти против человеческой природы! Тем более что это так увлекательно! Я делаю так: притаиваюсь за дверью в спальню и прислушиваюсь, как моя жена и ее любовник там развлекаются. Потом, когда распалюсь до того, что у меня в ушах кровь начинает пульсировать так, что, кажется, голова вот-вот лопнет и разлетится на куски, я врываюсь в комнату, выкидываю очередного негодяя и набрасываюсь на жену, как Калигула на весталку! Миллион восторгов, седьмое небо наслаждений, медовый месяц! Хочешь, я тебе уступлю свою жену? Она с удовольствием за тебя пойдет. Мы с ней каждый вечер перезваниваемся. Она все спрашивает, не с бабой ли я? Она у меня страшно ревнивая. Твоя жена с мужиком отдыхает на курорте, и ты так спокойно об этом говоришь?. Я бы на твоем месте давно бы ее прибил! Как же я могу я желать зла женщине, которую люблю?! Право, у тебя какая-то странная логика. На протяжении всей этой нашей болтовни Ундина, — или как ее там? Ее нижняя челюсть при этом опускалась все ниже и ниже, и когда показалось, что еще мгновение и она отвалится, девушка прошептала: — Так у вас есть жена?! Ах, волны бушуют и плачу-у-ут!. Конечно, знаю, — смеясь, согласился Юрок. У меня страшный жор. Ундина фыркнула, видимо, считая, что это высший шик, и удалилась на кухню. А сам остаюсь в тени. Всю жизнь мечтал прославиться, стать известным всему миру, но, видно, рожей не вышел. Недаром говорят, судьба, удача. Судьба из миллионов желающих прославиться выбирает некоего фанфарона, вручает ему ключи от счастья и назначает официальным кумиром толпы. А наше время вообще все поставило с ног на голову. Вы с Алексом художники. Ваш талант никому не нужен. Будь ты трижды Модильяни или дважды Сальвадором Дали, будь ты дьявольски одарен, но если тебе не повезет, не подфартит и если у тебя нет кучи денег, будешь разрисовывать стены в общественных туалетах. Или от тоски повесишься на собственных подтяжках. Как она выбирает, никто не знает. Но ей надо помогать! Вот ты пишешь картины. Я в этом убежден, я знаю толк в этом. Но тебе не везет. И не быть тебе письмоводителем. Около часа ночи, когда были опустошены две бутылки водки, три бутылки шампанского отличилась Ундина, которая хлестала его фужерами, поначалу не пьянеябез остатка съедена чудовищная колбаса и когда открытое окно принесло вечернюю свежесть, Юрок постучал вилкой по пустому стакану и потребовал тишины. И прежде чем Юрок успел ей помешать, Ундина запела. Она, видно, долго ждала этого мгновения и вложила в голос всю силу сдерживаемого в течение долгих часов темперамента. Не знаю, где она училась пению и училась ли вообще, но кричала, — иначе нельзя назвать звуки, которые исторгало ее горло, ее широко разверстый рот, ее напрягшаяся грудь, — она настолько громко, что у нас сразу же заложило уши. Мир наполнился внезапной абсолютной тишиной. Мы с Юрком, впервые в жизни полностью оглохнув, глупо улыбаясь, смотрели друг на друга. Ундина заламывала руки, беззвучно для нас! И все это, повторяю, в абсолютной тишине. Казалось, какой-то выживший из ума волшебник, надавив кнопку, отключил звук во всем подлунном мире. Я тогда подумал, что Юрок с Ундиной ошибся. Не быть ей певицей. Сейчас не ее время. Сейчас время мяукающих блондинок, с помощью косметики выдающих себя за писаных красавиц, и козлетонистых юношей с квадратными подбородками и глазами-пуговицами. Сейчас время пигмеев со слабыми голосишками и ужимками клоунов. Сейчас время самодеятельных дребезжащих шептунов, случайно попавших на эстрадные подмостки. Время голосистых трубадуров минуло. Да и записывающая аппаратура рассчитана на другие децибелы. Она не предназначена для записи рева противовоздушных сирен. Ундина была обладательницей уникального голоса. От звука ее голоса, сопоставимого по силе с грохотом взлетающего реактивного бомбардировщика, эта нежная аппаратура сразу бы вышла из строя — она бы испустила дух, она бы взорвалась и рассыпалась, отравляя продажный воздух звукозаписывающих студий вонью горящих магнитных лент и плавящихся золотых дисков. Внезапно Ундина закрыла рот и, быстро оседая, начала выпадать из кресла, и не успели мы прийти ей на помощь, как она, извиваясь, как змея, сползла на пол, перевалилась на спину и, раскинув руки в стороны, громко захрапела. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь ревел с такой сатанинской силой! Черт бы побрал эту иерихонскую трубу! Теперь жди, пока она протрезвеет. Мы перенесли тело чудо-певицы на диван и опять сели за стол. Мы все еще чувствовали себя полуоглохшими. Полностью слух вернулся к нам только после третьей бутылки. Теперь, когда ему никто не мешал, Юрок мог вволю наговориться «за жизнь». Мелок стал он, человек-то. Где они, исполины прошлого? А где современные Толстые, Чеховы? Эти великие личности владели умами современников, по ним, как по компасу, сверяли нравственность и подлость, добро и зло, искренность и криводушие. А по кому прикажешь сверять ныне? По авторам новомодных любовных романов? По этим ударникам беллетристического труда из горячего книгопрокатного цеха? Или по круто, ты попал на ТВ?. И эта порода великих людей перевелась. На пьедесталы взгромоздилась мелкота. Теперь великими объявляют тех, кто больше нагородит глупостей в эфире или кто больше награбит денег. Людские души истончились, — сделал он открытие, поразившее, похоже, его самого, — они изъедены завистью, пошлостью и ложью. Доброго и хорошего в людях осталась самая малость. Эволюционирует холодный, безнравственный разум, а души деградируют. Человечество превращается в одного большого прожорливого обывателя. Это он развернул перед человеком картину суррогатного счастья, где основными ценностями стали собственный дом, престижная работа, машина и жена с силиконовой грудью. Стяжательство и мещанство — болезни нашего времени. И этими болезнями окаянные американцы хотят заразить весь мир. У нас своих проблем хватает. Что-то с Юрком случилось. Из миролюбивого собутыльника, из покойного и милого оптимиста он неожиданно превратился в желчного, страдающего многословием, обличителя людских пороков. Я имею право на счастье? Юрок грустно посмотрел на меня: — Мы редко останавливаемся и задумываемся. Мы практически перестали это делать. Мы не останавливаемся и не задумываемся не потому, что безостановочно и с непонятным нам самим беспамятным упрямством бежим по жизни и нам никогда не хватает времени, а потому, что мы боимся. Боимся, ибо знаем, что, задумавшись, начнем задавать вопросы. А на вопросы, — он зло засмеялся, — а на вопросы надо отвечать. А мы не хотим утруждать свое сознание работой. Ведь тогда придется мыслить, а это так непривычно и так трудоемко! Так и помирают целые полчища людей, полагавших, что прожили вполне достойно и благородно свои ничтожные жизни, и так ни разу и не спросивших себя, зачем их мама родила. Иногда люди напоминают мне тараканов. Такие же бесполезные и омерзительные. И все время куда-то лезут, лезут. Так и хочется их чем-нибудь прихлопнуть! Бери свою Ундину и марш-марш баиньки! Она такая же моя, как и твоя! Разве мы не завалимся, как бывало, на твою громадную, как аэродром, кровать? Где твое обычное и такое нужное мне сейчас содействие и гостеприимство? Как прекрасна любовь втроем! Любовь не делится на число «три». Не делится на число «три»! Делится, еще как делится, и ты это знаешь не хуже меня! С каких это пор ты стал таким праведником? Ты лучше скажи, куда я дену Ундину? А если она, не дай Бог, ночью опять запоет? Скажу тебе по секрету, я с ней один не справлюсь. Ты что, не видишь, какая это бабища? И спать, спать, спать! Я страшно устал и больше не выдержу. Я и сам больше не выдержу. Он налил себе водки и жадно прильнул к стакану. Выпив, он счастливыми глазами посмотрел на. На самом деле это лишь миг ослепления. Или — миг наслаждения. Согласен, иногда — райского! Часто то, что мы принимаем за счастье — лишь иллюзия счастья. А настоящее счастье совсем в другом. Я понял это, когда вышел из больницы, радуясь, что мне не отрезали яйца. Помнишь, два года назад, когда болван доктор ошибся, и меня едва не охолостили, как мерина? Каких страхов я тогда натерпелся! Никто не знает, что я испытывал, когда лежал в одной палате с уже прооперированными, этими убогими скопцами, оплывшими желтым жиром стариками, которые по ночам не давали мне покоя, беспрестанно вслух вспоминая о своих сексуальных викториях, которые были одержаны еще при царе Горохе. Как они изводили меня своей болтовней! Я лежал на больничной койке, проклинал этих несчастных, у которых в жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний, и с ужасом ждал дня операции. Я так много обо всем думал! Я передумал обо. Я так много думал, что у меня стали закипать мозги! Я пришел к мысли, которую теперь уже ни за что не забуду. Душа и тело всю дорогу топают. Но только до той поры, пока это угодно душе. А дальше — тупик. Ты знаешь, я уже прощался с жизнью. И не только с половой. Я не мог представить себе дальнейшей жизни без яиц. Вдумайся, мужику нет и сорока. И, несмотря на постоянные пьянки, стоит, как у солдата срочной службы. То есть, практически постоянно. А тут эта операция по удалению якобы пораженных раком половых желез! Тут бесшумно до того мгновения спавшая Ундина издала ртом чавкающий звук и внятно произнесла: — Волки позорные! Эх, погубили, суки, погубили молодость мою. Мы с Юрком покачали головами. Какая, однако, словесная невоздержанность, какая грубая лексика! Ну и молодежь пошла! Кому мы препоручим будущее страны? Девица опять почмокала губами и затихла. Я уже и веревку припас. Полагаешь, вешаться — пошло? Я так не думаю. Очень симпатичная и достойная смерть. Не понимаю, почему тебе не нравится. Висишь себе так, болтаешься, глаза выкачены, голова с приятностью склонена набок. Я был настолько поглощен своим горем, что, скажи мне, завтра вместе со мной полетит в тартарары весь мир, я бы только обрадовался: до такой степени я завидовал тем, кто будет жить тогда, когда меня не станет. С какой это стати другие будут жить, а я — нет?! Как это так — земной шарик будет вращаться как ни в чем не бывало, вместо того чтобы взорваться вместе со мной и со всеми своими потрохами?. Ты не представляешь себе чувств приговоренного. Внутри тебя, помимо твоей воли, под влиянием некой силы, исходящей из глубин потрясенного сознания, возникает отчуждение. Отчуждение от жизни, от живых людей. Моментально меняется твое отношение абсолютно ко всему. Уже ничто не может тебя увлечь. Каждую твою мысль сопровождает мысль о смерти. И потом, за сорок лет я так привык к себе, что расставаться с жизнью ужасно не хотелось! Мне было так жалко самого себя, такого славного, лысого, носатого, что я пару раз ночью под одеялом даже всплакнул! Юрок приложил к носу платок и оглушительно высморкался. В моих ушах еще звучат извинения врача, которого я сразу же, вместо того чтобы хорошенько вздуть, на радостях простил и даже, растрогавшись, расцеловал. Дождь, помнится, лил, как из ведра. А я иду по улице, шлепаю по лужам, плачу и смеюсь. Прохожие на меня смотрят, удивляются. Думают, наверно, тронулся парень. А я был просто счастлив. Вот тогда я понял, что счастье в самой жизни. В цветке, который ты держишь в руке, в дыхании девушки, которая лежит рядом, в каждом дне, осознанно или бессмысленно тобой прожитом. Жизнь — дар бесценный и незаслуженный. А жизнь, старик, заслужить. Всё познается в сравнении. И не просто в сравнении, а в сравнении со смертью. Юрок уронил голову на грудь и так — с поднятым пальцем — уснул. Я укрыл его пледом и оставил спать в кресле. Потом, погасив свет, на цыпочках вышел из комнаты. За окном гулял ветер. Я лежал в спальне, смотрел в потолок, по которому беспорядочно бегали пятна света от уличного фонаря, и. Множество вопросов копошилось в моей хмельной голове, и главным из них был — зачем? Потом на меня навалилось непреодолимое желание куда-нибудь убежать, уехать, забиться в нору, чтобы меня никто не нашел. А лучше — вообще исчезнуть. Во сне за мной, по пустынной площади, вокруг огромной башни с часами, которые все время показывали три часа, гонялся неизвестный с большим кривым ножом. И вот он меня настиг. Но вместо того чтобы зарезать, он потребовал денег. Я проснулся и понял, что проснулся потому, что мне было жаль расставаться с деньгами. Некоторое время я лежал с открытыми глазами, потом зажег ночник и посмотрел на часы. Как на башенных часах во сне. Я усмехнулся, перевернулся на другой бок и снова заснул. И спал на этот раз без сновидений. Каждый из нас ждет, что с ним произойдет что-то необыкновенное. Можно прожить в этом ожидании множество лет. Каждый из нас, ненароком узнав, что неизлечимо болен, продолжает до последнего мгновения верить в чудо, которое исцелит. Мы верим в чудо, когда других надежд не остается. И в этом наша слабость. Умирая, мы, до той поры отрицавшие Бога, вдруг становимся ревностными христианами ищем в вере в загробную жизнь отдохновение и последнюю отраду. Меня ни разу, подобно Юрку, не приговаривали к испытаниям, за которыми маячила смерть. Но я знаю, что это такое — быть на краю. Оказывается, для этого не обязательно умирать самому. Как славно быть вольным художником! Как хорошо утром, после попойки, проснуться и, почесывая живот, покойно лежать под одеялом, зная, что тебе не надо никуда спешить. Что тебе нет надобности по зову будильника вскакивать с постели, впопыхах бриться, принимать душ и на ходу завтракать, дожевывая в лифте бутерброд с ливерной колбасой. А потом трястись в переполненном автобусе, уткнувшись ноздрями в подмышку такого же, как ты, несчастного, только, в отличие от тебя, забывшего смыть с себя вчерашний пот. Повторяю, хорошо быть свободным художником. Говорю это с позиций человека, познавшего все это и умеющего ценить свободу, которая, если верить основоположникам научного коммунизма, есть не что иное, как осознанная необходимость. Кстати, что это такое — осознанная необходимость, и как она сопрягается со свободой, я, как ни бился, так никогда и не смог понять. И думаю, в этом своем непонимании я не одинок. И уж совсем непонятно, зачем было так сложно зашифровывать понятие свободы? И что бы там ни говорил об этом Карл Маркс со своим дружком Энгельсом и как бы ни философствовал по тому же поводу Лев Толстой, по-моему, свобода так и останется просто свободой, даже если эти уважаемые люди на том свете наложат в штаны. Итак, я ценю свободу, пусть даже и неосознанную. Я люблю свою работу. Она — мое призвание. Без нее я полутруп. Повторяю, я люблю свою работу, которая иногда дарит мне обманчивое ощущение кратковременной власти над постоянно меняющимся миром. Но я люблю свою работу еще и за то, что мне спозаранку не надо сломя голову каждый божий день лететь на работу. Разбудил меня не звон будильника, а запах кофе, который распространился по квартире как вестник безалкогольного, здорового образа жизни. Нежась в постели, я, не открывая глаз, опять размечтался. Пред мысленным взором предстала рекламно-плакатная красота. Золотой песок частного пляжа. Ровное дыхание лежащей рядом очаровательной девушки со смуглой нежной кожей, которая пахнет порочной юностью и солеными морскими брызгами. Далекий белый парус в зыблющемся мареве горизонта. Холодное вино из оплетенной пузатой бутыли. Я облизнул пересохшие губы, потянулся и громко зевнул. Душа властно потребовала пива. Я услышал, как по коридору кто-то поспешно прошлепал босыми ногами. Двери резко распахнулись, и в спальню вбежал голый Юрок. Он вращал выпученными глазами и кричал: — Только что в окно влетел. Залетит, поматерится и улетит. Не бойся, она не кусается. Разводят всяких проклятущих тварей. Кстати, она там нагадила в твои тапочки, — наябедничал на Нюшу Юрок. Я проснулся в кресле. Жестко и страшно неудобно. А тут еще плед намотался на шею и чуть меня не удавил. Скажу честно, спать сидя — кошмар. Отлежал, вернее, отсидел себе все тело. И еще, всю ночь снились какие-то образины с ножницами. Все приноравливались отхватить мне яйца. Хорошо еще, что я спал в брюках. Не все же ей шампозу лакать стаканищами и орать как на пожаре. А тут припожаловала эта твоя проклятая безобидная тварь. Я ее — гонять, а она меня — кусать. Не до баб тут. Мы с Юрком в трусах. Нюша, поразительно похожая в профиль на одного моего давнего приятеля, знаменитого художника Симеона Авелевича Шварца, некоторое время неподвижно сидела на люстре, потом, бросив свирепый взгляд на Юрка, грязно выругалась и вылетела в окно. Ундина успела вымыть голову и сидела в кресле с полотенцем на голове, намотанным на манер тюрбана. Она была в моем халате. Судя по всему, обладательница трубного гласа чувствовала себя в моем доме довольно свободно. Чего стоит ее вчерашнее выступление, от которого у нас с Юрком чуть не полопались барабанные перепонки! Когда Юрок отправился принимать душ и бриться, я внимательно посмотрел на девушку. Только сейчас я по-настоящему рассмотрел. Она была очень красива. За ночь в ее внешности произошли необъяснимые перемены. Я долго, откровенно разглядывал. Когда я утверждал, что вторую часть ночи спал без сновидений, я кривил душой. Мне снилась эта девушка. Не та вульгарная провинциалка, которая свистела возле спальни, опивалась шампанским и потом, вывалившись из кресла, как пьяный извозчик, храпела на полу, а это воздушное создание с тюрбаном на прелестной головке. Можно было сказать, что Ундина изменилась неузнаваемо. Сейчас девушка сердито смотрела в окно и прихлебывала кофе из большой чашки. Она знала, что я разглядываю ее, и, дав мне насладиться ее пленительным профилем, повернула ко мне свое красивое лицо с обольстительно очерченными губами — губами, созданными для томных поцелуев, и спросила глубоким, проникновенным голосом: — Вы, верно, приняли меня за провинциальную дуру, mon cher? Я неожиданно для себя смутился. И странно, это смущение не было мне неприятно. Хотя в этом «mon cher» явно присутствовала пошлая фальшь. Она посмотрела на меня своими зелеными смеющимися глазами, и у меня защемило сердце. Мне, давно забывшему о нежных чувствах, вдруг захотелось ей понравиться. Я почувствовал себя страшно неловко в этих своих мятых трусах и с кружкой пива в руке. Я сидел в жалком, непотребном виде перед очень молодой и очень красивой женщиной. Я понял, что это. Я вдруг увидел себя со стороны. Сидит, развалившись в кресле, похожий на босяка, небритый сорокалетний мужчина в бесформенных трусах. И все у него свешивается и вываливается из этих гнусных трусов. И этот запущенный босяк, щурясь и гурмански причмокивая, поросячьими глазками в упор рассматривает неземную красавицу. Правда, красавица тоже не в вечернем платье с жемчугами, а в моем не очень новом махровом халате. Но она с таким величавым достоинством несла на своих роскошных плечах этот безвкусный халат птицами, будто это и не халат вовсе, а императорские горностаи. Мне ничего не оставалось, как осторожно подняться, извиниться и направиться в спальню. Кто эта странная девица? Уж не подослана ли она?. Ясно, хотите прирезать меня тем ножом, коим вчера кромсали колбасу. Мне хочется сделать для вас что-нибудь. Например, на время выпустить душу художника Бахметьева из клетки. Что я вам сделал? Мы ведь почти не знакомы. Я слышал, вы практикуетесь в перемещении по воздуху легких летательных аппаратов. И еще глушите людей громогласным ревом, подражая вою сирен. Сколько же у вас еще талантов? Выпустить душу из клетки. Но пускаться в путешествие, не зная, что ждет тебя за поворотом. Извините, я сегодня не в настроении. И не влекли его миры — миры потусторонние. А ведь вы никогда не были трусом. И потом, вам нечего опасаться. Это путешествие в потусторонний мир будет очень коротким. Она опять посмотрела мне в глаза своим пронизывающим взглядом. Я понял, никакая она не провинциалка из города Шугуева, а. Она подмигнула мне малахитовым глазом и крикнула: — О-опп! И тут же мои трусы сами собой, будто сдернутые чьей-то сильной и ловкой рукой, оказались спущенными до пяток. Ошеломленный, я торжественно переступил через трусы и предстал перед волшебницей в чем мать родила. Глаза ее загорелись сумасшедшим огнем. Она проговорила: — Отсутствие на вашем теле. Ваше тело останется здесь. Путь не будет долгим, смею вас уверить. А что касается трусов, то без них вы просто неотразимы! И поставьте на стол эту дурацкую кружку! То, что видит глаз и чувствует сердце, шире и неизмеримо сложнее человеческого языка. Чувственная мысль ускользает от описания словом. Он не поспевает за. Язык тщится укротить мысль, сознавая свое бессилие. И хотя в одной умной книге и говорится, что в начале было слово, язык все же придумали люди. Человек привык облекать мысль в слово. Этим он опрощает мысль, приспосабливая ее к своему несовершенному языку. Опрощенную, приглаженную мысль легче положить на полку. Описать точно то, что я внутренним, чувственным зрением увидел, когда посетил с Ундиной иной мир, невозможно. И все же я попытаюсь. Хотя я и вооружен лишь таким беспомощным инструментом, как великий и могучий. Сначала исчезла комната, в которой я развлекал себя пивом. Исчезла комната, знакомая мне с детства. Где каждая вещь несла в себе знаки разных времен и разных сторон моей жизни. Где все напоминало о ком-то или о чем-то. Дальше уместно употребить слово «воспарить». Мы воспарили над комнатой, домом, городом, землей. Я не чувствовал своего тела. Я не видел. Но это был. Я летел вверх, я чувствовал это, я поднимался ввысь в чистом, теплом, сияющем свете золотисто-голубого эфира, клубясь и сливаясь с этим светом, становясь частью. Ничего подобного я не испытывал. Я понимал, что Ундина где-то. Покой, покой, покой был во. Казалось, он теперь будет со мной. Я посмотрел вниз, на оставляемую далеко позади землю и увидел лишь золотой туман, скрывавший прошлое. И чувство томительной беспредельной радости охватило. Я был абсолютно свободен. И абсолютно счастлив, потому что моя совесть не была отягощена грехами, которые остались на земле. Среди этих грехов было и убийство человека. И желание смерти другому, самому близкому мне, человеку. Мое восприятие происходящего не было похоже на то, к чему я привык с рождения. Отсутствие тела, которое, казалось, и было Сергеем Андреевичем Бахметьевым и к виду которого привыкли окружающие и я сам, каждый день по нескольку раз видящий свое отражение в зеркале, никак не мешало. Напротив, я чувствовал непривычную, ничем не сдерживаемую свободу. И это чувство безмерной свободы переплеталось в моей душе с безмятежным восторгом всепрощения. Я удивлялся, как я мог до сих пор существовать без этих, таких простых и понятных, ощущений. Я, занятый каждодневной мелочной рутиной, всю жизнь проходил мимо главного, не считая это главным. Я принимал за главное второстепенное. И бездарно, беспечно тратил невозвратные годы на это второстепенное, изо дня в день убивая в себе данный свыше счастливый дар жизни. Мне припомнилось, что Юрка посетили подобные мысли, когда он неожиданно для себя избежал угрозы лишиться подствольной части своего детородного органа. Оказывается, к некоторым разделам Истины можно подобраться разными путями. В голубом сияющем свете эфира мерцали мириады золотых пылинок. Омываемый золотым теплом, я поднимался все выше и выше. Я вдруг обрел тело, но это было другое тело. Оно не было отягощено земными болезнями, оно было продолжением моей души. И оно было прозрачно. Сквозь него я видел золотые блики астральной пыли, клубящейся вокруг. Впереди был яркий, никогда на земле не встречавшийся мне свет, который не слепил меня, а успокаивал. Мы оказались на берегу озера. Темно-синяя хрустальная вода омывала низкие песчаные берега, покрытые изумрудными полянами, на этих полянах, прямо на траве, сидели люди в белых просторных одеждах. На их лицах я прочитал выражение неземной радости, спокойного восторга и благодати. В еще остающееся земным сознание ворвалась несвоевременная мысль о поразительной похожести этих счастливых обитателей Рая на пациентов какой-нибудь дорогой психиатрической лечебницы где-нибудь в предгорьях Тюрингского Леса или Швейцарских Альп. Обозвав себя нравственным извращенцем, я отогнал недостойную мысль, изо всех сил желая духовно соответствовать тому, что было вокруг меня, и стараясь сосредоточиться на хороших, положительных мыслях о вечном покое и своем духовном возрождении. Я увидел сияющие глаза Ундины, и мною овладело предчувствие беспредельного счастья. Я уже знал, кого встречу через мгновение. И они явились, эти бесконечно дорогие мне создания, покинувшие меня в разные годы. Они возникли внезапно, как добрая, долго ожидаемая неизбежность. Они обступили меня, и слезы печальной радости полились бы из моих глаз, если бы моя душа могла плакать. Если бы мои уста могли говорить, я бы спросил каждого из них о том, о чем не успел спросить их тогда, когда они были живы. Но они поняли меня, и я узнал от них, что все равно все ответы надо искать на земле. Но мне этого было мало. Я жаждал узнать ответы на свои вопросы незамедлительно. Я ведь уже искал эти ответы на земле, но не смог найти. Здесь нет ответов на вопросы, которые мучили тебя. Впереди у тебя долгая жизнь. Да я только этим и занимался! А когда я умру? Этого не знает никто. Ты не на земле! Я хочу остаться с вами. Простите меня за все! На тебе нет вины. Ты всего лишь человек. Ты хочешь быть с нами? Ты не можешь остаться. Твое место на земле. Ты должен исполнить свое предназначение. Это твой долг перед нами. Господом тебе дарована жизнь, и ты не можешь вольно распоряжаться ею. И ты не должен сокращать ее, даже если тебя когда-нибудь неудержимо потянет к смерти. Если бы вы знали, как мне не хватает вас. Когда я снова встречу их? Когда-нибудь у вас будет время — целая вечность — спрашивать их о чем угодно. Я высвободился из своего временного, легкого, послушного тела и, стремительно набирая скорость, понесся рядом с Ундиной назад, к своей земной жизни. И снова в радостном вихре, в золотых переливах блистающего голубого эфира, вращаясь и сливаясь со сверкающими в этом свете, кружащимися вокруг самих себя, солнечными пылинками, мы полетели вниз, к земле. Туда, где нас ждали наши греховные тела и земные дела. Счастливый упоительный полет длился недолго. Чем ближе была земная жизнь, тем строже, тяжелее и безотрадней представлялась она. И тем большей тяжестью наливалась душа, которая опять входила в земное тело. И уже не светлая безмятежная грусть и нежная печаль полнили мое сердце, а смятенность и тревожная неуверенность и привычный с юных лет страх перед неизвестностью будущего. И это будущее неудержимо наваливалось на настоящее, мгновенно превращая его в прошлое. Счастливый упоительный полет длился недолго. Как близко, оказывается, друг к другу находятся жизнь и смерть. И как близки эти два мира! Вот бы их объединить!. Я перечитал написанное, и мне стало смешно. Не то чтобы я сфальшивил. И я хотел быть предельно честным и точным. Я, как мог, описал то, что чувствовал и. И, поверьте, когда писал, и в мыслях не имел кого-то рассмешить, но получилось то, что получилось. Возможно, виноват избыточный пафос. И лубочная манера повествования. Откуда у меня все это?! Хотя, если быть совсем уж честным, в моем восприятии путешествия на тот свет все же было что-то от комедии дель арте. А именно: неискоренимое желание на всех, даже на покойников, надеть маски. Может, в этом повинна моя привычка ко всему подходить с иронией, недоверием и насмешкой?. Кстати, на мой взгляд, в масках люди подчас выглядят куда убедительней и естественней, чем без них. Умению смотреть на жизнь как на разыгрывающийся перед тобой спектакль я научился у Юрка. Он считает, что все ценности мира необходимо постоянно подвергать строжайшей ревизии, издевательским смехом испытывая их на прочность, чтобы, как он говорит, в эти ценности не могла просунуться пошлость. Под пошлостью Юрок понимает ложь. Вообще я заметил, что при нем люди остерегаются говорить глупости. Наверно, из-за этого многие в его присутствии просто молчат. Я вновь ощутил свое сорокалетнее тело, разбитое вчерашним пьянством. Слух стал улавливать звуки. Сначала это был шум, похожий на дальний рокот океанского прибоя, потом я стал различать голоса. Я узнал голос Дины. Словом, товарищ Бахметьев спит. Все под Богом ходим. Придет время — помирать будем. Когда я выходил, он был во что-то одет. Ну конечно, он был в трусах! Мужчина вы или нет? Если ты считаешь, что надо что-то делать, давай оттащим его в ванную. А насчет протухшего мяса ты, дорогуша, погорячилась. Ванная, потом чашечка кофе. В его послужном списке, как говорится, был прецедент. От воды еще никому никогда не бывало плохо. Вода оттягивает, осаживает и дубит. Ясно, вы хотите его утопить. Теперь-то ты видишь, как он страдальчески и похотливо открыл рот? Заправь его пивом, цыпа. Он только и ждет этого. Заправь его пивом, и он моментально заработает на восьми цилиндрах. Что я, не знаю его, что ли? Я все это слушал и думал: «Мерзавка, сама же меня во все это втянула, а теперь разыгрывает из себя черт знает кого…» Я открыл. Унылая картина попойки предстала предо мной во всей своей неприглядности. Но соблазн, как говорится. Стол, возрожденный из вчерашних объедков и водочных и винных остатков, требовательно манил к. Мне было грустно видеть, как люди опохмеляются. Как они, едва придя в себя после вчерашнего, спешат нализаться повторно. Как они опять одурманивают себя, без устали поглощая убивающий душу и плоть спиртосодержащий яд. Мне грустно было видеть, как они теряют человеческое достоинство, на глазах превращаясь в животных. Мне, только что вернувшемуся из чистого, прозрачного, беспорочного, совершенного мира, было горько, больно и грустно видеть, как они пьют, пьянеют и свинеют. Чтобы не видеть всего этого, я удалился в спальню. Там я набросил на себя красное покрывало, закутался в него, став похожим на римского трибуна, и только потом деятельно присоединился к опохмеляющимся. Одна мысль точила. Когда изредка мой взгляд скрещивался с зелеными глазами Ундины, я задавал себе вопрос, а было ли на самом деле это кружение в облаке золотого света? Или потусторонний мир лишь примерещился моему расстроенному воображению? Я изводил себя этим вопросом до тех пор, пока мое внимание не привлек темный предмет, лежащий на полу недалеко от стола. Присмотревшись, я понял, что это были мои скомканные черные трусы. Глава 4 «Наше время уже хотя бы тем прекрасно, что даже у евреев нет проблем с выездом за границу», — с удовлетворением отметил как-то Симеон Шварц. Справедливость этого высказывания мне и моей будущей попутчице удалось испытать на себе, когда мы в течение одного дня решили все вопросы, связанные с отъездом. Итак, светлые мечты о Париже почти сбылись. «Почти» потому, что вместо Парижа я почему-то оказался в Венеции. Итак, мы в Венеции. Мы — это я и Дина. Может, на обратном пути. Всем известно, что попасть в отель «Карлтон» можно было только со стороны Большого Канала. Так и подрулили мы к входу в этот гостиничный четырехзвездный рай на гондоле в день приезда, оставив арендованную машину в платном гараже на площади Рима. Гондольер, огромный детина с шулерскими усиками на симпатичном, с красноватым индейским отливом, лице, в традиционной шляпе и короткой тесной куртке, всем своим видом взывал к оперной арии. Я, может, что-нибудь бы и спел. Что-нибудь частушечное или вызывающе залихватское, вроде «Марша Буденного» или «Ехал на ярмарку Ванька-холуй. », если бы не запела Дина. Завороженные ее пением туристы приняли Дину либо за сумасшедшую, либо за артистку, участвующую в рекламном шоу. Дина пела не известную мне песню. На не известном мне языке. Вернее сказать, на несуществующем языке. Думаю, это была песнь души. Это был, так сказать, бессознательный порыв выразить себя в звуке. Так поют птицы, когда им хорошо: когда они сыты сами и когда накормлены их птенцы. Думаю, столь же бездумно и вольно, во времена падишахов и эмиров, пели дети пустынь, когда они, трясясь на спинах своих блохастых дромадеров, направлялись из Самарканда в Бухару по каким-то своим запутанным магометанским делам. Так пел бы и я, имей голос и непреодолимое желание оживить интерес городского населения к самодеятельному народному творчеству. Гондола с поющей девушкой, сопровождаемая эхом и аплодисментами, величественно и неторопливо проплывала под выгнутыми еще в средние века мостиками с нависшими над грязной водой каналов гроздьями зевак на. На местами сужающихся изгибах канала гондола притормаживала, давая дорогу своим остроносым подругам, украшенным, как и наша, похожими на мексиканские пончо или праздничные попоны, многоцветными ковриками, и, повременив немного, двигалась дальше, пока не пришвартовалась к каменному причалу перед искомым отелем. Привлеченная звуками бархатного дивного голоса, из отеля высыпала целая орава переполошившейся прислуги. В нескольких окнах появились расплывшиеся после дневного сна и безделья физиономии постояльцев. Конец песни, ознаменовавшийся бесподобным верхним «ля», потонул в рукоплесканиях истеричных криках «браво». Я, восхищенный и удивленный, рукоплескал громче. Потом церемонно подал руку своей даме, и мы, как временные триумфаторы, под восторженные крики толпы, торжественно сошли на берег благословенной земли венецианских дожей. Современные венецианцы приняли нас как родных. В северной Италии умеют ценить шутку и обожают все необычное. Приняв душ и переодевшись, мы спустились в ресторан, наскоро перекусили и вышли из отеля. Взявшись за руки, как бы опасаясь, чтобы кто-то страшный нас не разлучил, мы узенькими улочками, напичканными сувенирными лавками и ресторанчиками, петляя и натыкаясь на туристов, вышли к главному месту Венеции — площади Сан-Марко. На площади, наполовину залитой лучами заходящего солнца, ресторанные оркестранты, изнывая от жары в своих белоснежных фраках с золотыми позументами, играли попурри из неаполитанских песенок. Мы сели за столик недалеко от оркестра. Перед пианистом на крышке сверкающего черного рояля стоял фужер с каким-то светло-розовым напитком. Пианист дважды, продолжая вести мелодию правой рукой, дружески улыбаясь, поднимал его в честь Дины. На Дине было белое облегающее платье, которое мы купили еще в Сан-Бенедетто. Она, щурясь в лучах солнца, весело смотрела на. От легкого порыва ветра прядь черных волос взметнулась вверх, обнажив высокий чистый лоб. Я смотрел на девушку и вспоминал ночь перед отъездом. Я заказал Дине мороженного и шампанского. Себе — водки, якобы шведской, по вкусу и запаху напомнившей мне незабываемый напиток моей молодости под названием «Горный дубняк». Который — не то что слона — динозавра повалил бы с ног. О, Боже правый, везде паленая водка. Даже святые камни Сан-Марко не останавливают пройдох. И эту гадость принес мне на серебряном подносе величественный официант с внешностью Хью Гранта. Глазея на колоннады и башню базилики Сан-Марко, беспрестанно фотографируясь, восторгаясь, галдя и толкаясь, площадь обтекали праздные, суетливые люди, среди которых, как обычно в Европе, преобладали якобы деликатные и вежливые туристы с узким разрезом глаз. Я вспоминал историю площади, вычитанную в путеводителе. Одним прекрасным утром, сто лет назад, колоссальная башня всей своей многотонной громадой внезапно рухнула на растерявшуюся от такой нежданной эскапады площадь. Потом башню опять зачем-то восстановили. Кстати, предание гласит, что рассыпавшаяся из-за просчетов строителей колокольня чудом никого не придавила. Ах, вот если бы она сейчас опять. Я смотрел на Дину. В ее сияющих, почти сумасшедших глазах мне почудился отсвет красно-огненного покрывала на двуспальной кровати в моей московской квартире. Она улыбнулась и положила ладонь на мою руку. Ладонь была легкая, сухая, теплая. Я все ждал, что она что-то мне скажет. Тогда, в первый вечер, когда завывала и гремела, как иерихонская труба? В Венецию мы приехали на машине из Сан-Бенедетто, курортного местечка в провинции Асколи Пичено. Мы ехали почти день, пронизав добрую половину Адриатического побережья вдоль цельнотянутого, цельнокроеного Апеннинского полуострова. Слава Богу, погода благоприятствовала путешествию. Дорога еще более сблизила. Хотя Дина почти ничего не рассказывала о. В Сан-Бенедетто мы подружились с двумя итальянцами. Оба когда-то учились в Москве и свободно говорили по-русски. Антонио Даль Пра, так звали первого из них, был евреем. Тони носил роскошную черную бороду, и был невероятно похож на Карла Маркса. Борода у Тони осталась с тех давних пор, когда он то ли по глупости, то ли по какой-то иной причине веровал в учение основоположника научного коммунизма. По словам Антонио, он не брился лет двадцать, а бороду ему каждую субботу подстригал садовник. Теперь бывший коммунист почитал Бенито Муссолини, приписывая тому единственную победу — да и то моральную — над Адольфом Гитлером. Фюрер, большой дружбан дуче, уничтожив в Германии всех евреев, требовал, чтобы Муссолини проделал то же самое с евреями у себя на родине. Но дуче стоял крепко: «Как же я отличу, любезный друг мой, итальянца от еврея? Ведь они так похожи! Да и за многие столетия совместного проживания они так притерлись друг к другу, так перемешались, что сказать, кто еврей, а кто прямой потомок римлян, не представляется возможным». «Хочешь, — якобы сказал мудрый, опытный фюрер своему итальянскому приятелю, — я научу тебя? Знаешь, как бы сделал я? Начал бы подряд всех шерстить. Как попадется чернявенький, кудрявый да с носом, таким, понимаешь, большим, таким, понимаешь, хорошим носиком, то сразу смело ставил бы его к стенке, значит, точно еврей! » Говорят, Гитлер страшно рассвирепел и пообещал, что сам разберется со всей этой средиземноморской жидовней. Второй итальянец тоже был не итальянцем. Стоян Милишич, так звали друга Антонио, был словенцем из Триеста. Этот слоноподобный гигант в очках, с доброй улыбкой на толстой морде, сразу понравился мне не только своей неизменной готовностью в любой час дня и ночи усесться за стол, но и какой-то особенной теплотой, которая исходила от всего его облика. Он напоминал мне толстовского Пьера и одновременно пьяницу-монаха из легенд о Робин Гуде. Тони и Стоян были веселыми любителями выпить и большими — как сказали бы наши благовоспитанные предки — повесами. Они были неразлучны многие годы, вызывая нездоровые пересуды в наши покривившиеся времена у сторонников разнополой любви именно этой своей подозрительной неразлучностью. На самом деле оба были страшными бабниками и без женщины не могли прожить и дня. Уже через несколько часов после близости с очередным предметом обожания они начинали испытывать адские муки. В этом они были истинными итальянцами. Они рассказывали мне, как в Москве, в бытность свою студентами МГУ, целыми днями с остервенением занимались онанизмом. С советскими девицами они поначалу не связывались, опасаясь КГБ. И пока в общежитии не появилась Симонетта, приехавшая на годичную стажировку из Болонского университета, друзья пребывали в своих кроватях, до одури мастурбируя, практически безвылазно. Нельзя сказать, что Симонетта была хороша. Скорее можно было даже сказать, честно признались мне Тони и Стоян, что она была совсем не хороша. Желтые прилизанные волосенки покрывали вытянутый кверху череп англосаксонского типа с миниатюрным лбом и массивной нижней челюстью. На ее сером лице, украшенном уродливыми очками с мощными линзами, за которыми скрывались глаза бутылочного цвета, застыло смешанное выражение испуга, безнадежности и абсолютной покорности судьбе. Но тусклая, некрасивая Симонетта обладала для нашей неразлучной парочки хоть и одним, но зато очень серьезным достоинством — она была женщиной. И еще она была бесконечно, вселенски добра. И она совершенно бескорыстно и безропотно приняла ухаживания ополоумевших страдальцев. Дорвавшись до женского тела, безжалостные итальянцы эксплуатировали сердобольную Симонетту примерно так же, как владелец такси эксплуатирует свою единственную машину: днем и ночью и до полного износа. Они, теперь уже троица, почти не появлялись на лекциях, проводя дни в неустанных постельных трудах. Можно ли сказать, что они занимались любовью? Скорее, это была изнурительная, но необходимая работа. Секс в чистом, так сказать, абсолютизированном виде. Как все это назвать? Всепобеждающей тягой самца к самке?. Вообще, говорил Антонио, он в молодости из-за своей повышенной потребности в сексе едва не рехнулся. Тони, говоря об этом, не ограничивался расплывчатыми рассуждениями на эту тему, он приводил примеры. «Когда я совсем ошалел от этого треклятого онанизма, — это еще до приезда Симонетты было, — я решил, что пора трахнуть Стояна», — рассказывал он мне и Дине. Мы лежали на пляже, нежась под послеобеденным солнцем. Антонио глазами указал на мощный зад своего друга, который как раз, кряхтя, нагнулся, пытаясь почесать голень. «Когда я поделился со Стояном этой мыслью, он чрезвычайно воодушевился, — продолжал Антонио, — ему тоже осточертело каждый день трахать самого. Нет, мы вовсе не собирались становиться гомиками навечно, но почему бы не попробовать? » Столь необычный поворот в разговоре и его тональность напомнили мне рассказ Юрка о его постельных экспериментах с неверной женой. Антонио замолчал, сбитый с толку неуместным — как ему показалось — смехом. Некоторое время он внимательно меня изучал, раздумывая, стоит ли продолжать. «Стали мы готовиться к акту, — все же решился он, — но вдруг нам стало так стыдно и противно, что. Мы потом несколько дней избегали смотреть друг другу в. Думаю, все дело в том, что гомосексуалистом надо родиться. Слава Богу, вскоре приехала наша спасительница Симонетта. Будь я главой католической церкви, незамедлительно причислил бы ее еще при жизни к лику святых! Кстати, она так и не вышла замуж. Видимо, мы со Стояном тогда что-то повредили ей и навсегда отбили у нее охоту даже думать о близости с мужчиной. Какими же мы были мерзавцами! » Антонио и Стояна в Сан-Бенедетто хорошо знали. Они бывали здесь и. Когда они вечерами одевались, чистились, душились, пудрились и выползали на промысел, все женское временно и постоянно проживающее население курортного городка напрягалось и охорашивалось. В них была победительная сила легендарного, не знающего пощады, Казановы. Эта лихая парочка повергала в уныние местных донжуанов, несмотря на всю адриатическую неотразимость последних — мушкетерские усы, модную небритость, бронзовый загар, татуировку по всему телу и железные бицепсы. Часто приятели не ночевали у себя в отеле. Отсыпаться после ночных приключений они, бережно поддерживая друг друга, приползали на пляж. Там, под защитой тентов, они часами лежали на спине с открытыми, как у дохлых рыб, ртами. Неразлучные друзья были известными в Италии журналистами. А Стоян даже, по его выражению, «ходил» в политику, став на один срок членом итальянского парламента. Перед отъездом мы с Диной пригласили их в приморский ресторан «Адриа», который держал синьор Мальдини, однофамилец почитаемого в Италии футболиста. Портреты этого симпатичного парня, недвусмысленно намекавшие на родство хозяина «Адрии» со знаменитым спортсменом, висели на стенах ресторанного зала вперемежку с морскими снастями и чучелами подводных чудищ. Своих посетителей синьор Мальдини потчевал всегда только свежей, в тот же день выловленной, рыбой. У него была своя небольшая рыболовецкая посудина, и его взрослые сыновья каждое утро выходили в море на лов скумбрии, креветок, каракатиц и омаров. Седовласый, с небольшими, седыми же, аккуратно подстриженными усами, он всегда с приветливой улыбкой встречал гостей и лично присматривал за прислугой. Кухня в «Адрии» была необыкновенно хороша. Мы расположились на открытой веранде, за столиком под хилой тенью рыбачьей сети. Все мы, даже Дина, к ужасу синьора Мальдини налегли на водку. Красота Дины не осталась незамеченной. Я видел, как на нее смотрели посетители ресторана, и не скажу, что мне было это неприятно. Похоти в этих взглядах я не заметил. Скорее, это было снисходительное признание красоты, щедро приправленное доброжелательной завистью к чужому счастью. Ничего, подождем, говорили эти ускользающие мужские взгляды, когда они как бы невзначай задерживались на мне, еще не вечер, не обольщайся, случайный временщик, сегодня повезло тебе, завтра повезет другому. И, может статься, этим другим буду. И тогда эта ветреная красавица — а красавицы всегда ветрены: таковы природа, прелесть извечный кошмар истинной красоты — и тогда ветреная красавица будет принадлежать следующему счастливцу, то есть. И вообще, продолжали красноречивые взгляды, нельзя безнаказанно, единолично и безраздельно распоряжаться тем, что по праву должно принадлежать всем! О, о многом могли бы поведать эти взгляды, умей глаза говорить! И сказали бы они, что, как ни охраняй эту вызывающую восхищение красоту, она в любой момент может, выскользнув, упорхнуть и оставить тебя с носом. Что интересно, среди стреляющих глазами попадались и старики, не желающие мириться с неумолимым ходом времени. Общеизвестно, что настоящий итальянец остается мужчиной, по крайней мере, в собственных глазах, до последнего вздоха. Однажды мы с Диной, бесцельно шатаясь по Сан-Бенедетто, забрели на маленькую улочку. Двое зрелых мужчин выводили на прогулку последнюю? Жизнь так хорошо отделала этого очень пожилого человека, что он уже не мог передвигаться без посторонней помощи и помышлял, скорее всего, о том, как бы побыстрее оказаться на кладбище. Было ясно, что конец его близок. Это знали и его взрослые сыновья, почтительно и скорбно ведшие старца под руки, знал и он. Он много повидал на своем долгом веку и, похоже, устал от жизни, особенно от такой жизни, когда он стал в тягость близким и, что самое гадкое и омерзительное, себе самому. И тут случайно его безжизненные, отчаявшиеся глаза наткнулись на фигуру Дины, которая как раз плавно покачивая роскошными бедрами о, эти сводящие с ума мраморные бедра, о бессмертная, непорочная и бесстыдная женская прелесть! Как будто неудержимый порыв свежего ветра из далекого прошлого ворвался в тихую улочку, неся с собой волшебные запахи обновления. И восстали руины, и распрямился маленький старик во весь свой огромный мужской рост, и с гневным, недоуменным негодованием оттолкнул — почти отшвырнул! Куда девались потухшие глаза! Замерев, как часовой на посту, этот восставший из пепла мужчина проводил дивную красавицу восторженным пиратским взглядом, в котором было и безграничное восхищение, и надменное осознание своего — мужского! Кухня, повторяю, у синьора Мальдини была превосходной. Антонио расправился с горой устриц и теперь, отдуваясь, утолял жажду водкой. Антонио вообще очень много ел, оставаясь худым на зависть Стояну, который уже несколько недель держал строгую диету, выпивая в день — в соответствии с рецептом, который выписал сам себе, — не менее трех бутылок «Смирновской». Насладившись дарами моря и напившись, Антонио так долго и тщательно вытирал бумажной салфеткой свою обширную бороду, что привлек внимание синьора Мальдини, который, приблизившись, вежливо предложил ему воспользоваться своим фартуком. Решительно отклонив помощь, Тони повернулся ко мне и спросил: «Ну, Серж, как там в твоей Москве? По-прежнему по улицам разгуливают белые медведи? » «Разгуливают, куда ж они денутся», — охотно подтвердил. Несколько лет назад вашу страну, тогда Советский Союз, посетила группа итальянских школьных преподавателей. Перед отъездом их принял какой-то высокий чиновник из нашего министерства просвещения. Он их так хорошо проинструктировал, что учителя в Москве все глаза проглядели, таращась из окон автобуса в надежде увидеть белых медведей. А одна дура учительница все время спрашивала, где это русские берут столько детей для жертвоприношений. Оказывается, этот министерский чинуша-идиот объяснил ей, что от русских мужчин при приеме на работу требуют для доказательства их лояльного отношения к Кремлю принести страшную жертву: прилюдно съесть грудного ребенка. Он говорил ей, что претенденты на рабочее место, пожирая молочного ребеночка, при этом жадно чавкают, а их наниматели в знак одобрения неистово рукоплещут». «Дикая страна», — подал голос Стоян. И непонятно было, о какой стране говорил. «Мир свихнулся», — мрачно объявил Антонио. «Она свихнулась уже давно». «Мир свихивается, если верить стонам писателей и воплям газетчиков, уже лет двести. И, ничего, живем как-то.

Смотрите также:



Коментарии:

  • Так же в пакет интегрирован Jaws advansed pack от Евгения Корнева. Я обрадовался такому удачному соседству, поскольку размышления о тенденциях современной эротической моды позволяли счесть все предыдущее не столь уж важным.